ФЛАВИАН. ГЛАВА 16. ЭПИЛОГ

Прошёл год.
Моя фирма выстояла в бурях экономических разборок. Но я из неё ушёл. Я теперь работаю у Григория Семёновича, среднего сына Семёна и Нины, в качестве руководителя отдела. Тоже коммерческого, конечно, но коллектив практически весь – верующий, во все церковные праздники – выходной, а главное – атмосфера на фирме очень доброжелательная. И платит мне Григорий Семёнович, существенно больше, чем на прежнем месте.
– Это,– говорит, – вам пособие за многодетность.
А Ирочка моя не работает, сидит с детьми, их у нас пять. Все усыновлённые из Т-го детского дома. Стёпе – пять лет, Леночке – четыре с половиной, Машеньке – три с половиной, Кирюше – два и один месяц, а Юлечке – ровно год. Как мы их усыновляли – отдельная «песня», но адвоката Лиду, духовное чадо отца Флавиана, я хотел бы иметь рядом и на Страшном Суде.
Помогает Иришке с этой оравой мать Евлампия, монахиня, духовное чадо отца Флавиана, бывшая воспитательница детского сада. Справляются.
Квартиры наши мы сменяли на съезд, теперь у нас четырёхкомнатная в Митино, пока хватает, дальше – как Бог даст.
Венчал нас с Ириной, конечно, сам Флавиан, в Покровском. Стол под руководством Нины можете себе представить.
В Покровском у нас теперь свой дом. Марфа Андреевна умерла и, не имея родственников, свой дом завещала нам с Ирой, по благословению отца Флавиана. Так что летом моя семья дышит свежим воздухом и детки причащаются каждое воскресенье.
Ну, вот и всё, наверное.
Да, чуть не забыл!
Я уже дважды чистил большое паникадило перед праздниками!
Покровское. Август. 2003.

ФЛАВИАН. ГЛАВА 15. ЧУДО

Около центрального входа в больницу я увидел вылезающего из фиолетовой «девятки» Флавиана. Он был в епитрахили и поручах, на груди у него висела расшитая бисером парчовая сумочка, размером с ладонь.
– Ну, ты и ездок, брат Алексий! Мы с Игорем выехали всего через двадцать минут после тебя, да на «девятке», да и сам Игорь – тот ещё «Шумахер», лётчик – он ведь и в машине – лётчик. Думали – догоним тебя за К-ом, а ты вон как выдал! За машину свою не беспокойся, её сейчас Миша, младшенький Семёнов в одну из своих мастерских на эвакуаторе везёт, у Миши три авторемонтные мастерские в Москве, со всякими там мойками, шиномонтажками и «Запчастями». Сделает твою машинку в лучшем виде.
Про Ирину я уже всё знаю,

ФЛАВИАН. ГЛАВА 14. ИРИНА

Ни до, ни после того раза я никогда не ездил так отчаянно. Нет, я почти не создавал риска для других водителей, которых до самой Москвы мне встретилось не так уж и много. Но сам я серьёзно рисковал вылететь юзом на каком-нибудь повороте, снести столб или сжечь двигатель. Это было неправильно, но в тот момент я об этом не думал. Меня гнало вперёд необъяснимое ощущение, что если я успею – а куда, или к чему? – то всё будет хорошо и Ирина не умрёт. Я не мог и не хотел объяснять себе происхождение этого чувства, но оно жгло меня изнутри, и я, вцепившись в «баранку», почти стоял на педалях, выжимая невозможное из неприспособленной к таким гонкам «Нивы». Сердце, под стать мотору, лихорадочно колотилось в моей груди выталкивая вместе с каждой порцией горячечной крови отчаянное:
– Господи! Господи! Господи!

ФЛАВИАН. ГЛАВА 13. ЛИТУРГИЯ

Вернувшись на ночлег к Семёну, я застал хозяина на террасе, на той же резной табуреточке, ведущим неторопливый разговор с сидящим в «Мотином» креслице Дмитрием Илларионовичем.
– Добрый вечер, Алексей! Знакомься со своим новым соседом по «гостинице», – добродушно приветствовал меня Семён.
– Да мы уже знакомы, Семён Евграфович! Имели удовольствие общаться сегодня. Присаживайтесь, Алексей!
Я присел на услужливо подставленный мне радушной Ниной стул.
– Мы сейчас, Алексей, про шаровые молнии разговаривали с Семёном Евграфовичем, – Дмитрий Илларионович повернулся, чтобы лучше видеть меня, – Семён Евграфович считает их чуть ли не живыми существами и, возможно, он недалёк от истины, так как их природа до сих пор наукой не объяснена.

ФЛАВИАН. ГЛАВА 11. ОКОНЧАНИЕ ВСЕНОЩНОЙ

Наверное, в какой то момент, я всё-таки отключился, но, кажется, на этот раз не упал. Встряхнувшись, я обнаружил себя сидящим на скамеечке около колокольни, с расстёгнутым воротом и в окружении сидящих по бокам Клавдии Ивановны и подтянутого мужчины лет пятидесяти пяти – щестидесяти, с благородными чертами лица, обрамлённого густыми вьющимися, совершенно седыми волосами, который с искренней заботой смотрел на меня карими, умными и слегка грустными глазами. Одет он был скромно по-городскому, в недорогую пиджачную пару и светлую рубашку без галстука, но из-под брюк выглядывали щёгольские хромовые сапоги, носимые обычно офицерами высшего командного состава, какие в «Военторге» не продаются.
– Ну, слава Богу, пришёл в себя! Лёшенька, миленький, ну и напугали вы меня! Гляжу – побледнел и из церквы уходит, я – сразу за вами, ну – как помочь-то надо будет! А Вы вышли на крылечко и стоите, за стеночку держитесь, глазки потупили и дышите тяжело. Я уж вас на лавочку-то присадила,

ФЛАВИАН. ГЛАВА 10. ВСЕНОЩНАЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Каждение завершилось. Флавиан вошёл в алтарь. Царские врата закрылись. Паникадило погасло. Церковь погрузилась в тёплый полумрак. Хор закончил песнопение, и воцарилась тишина.
– Миром Господу помолимся! – уже не восторженно-ликующий, но властно призывающий голос Флавиана, подобно призыву вождя – к оружию, братья! – разорвал трепещущую тишину храма.
– Го - споди, поми – луй, – мягко, но с ощутимым внутренним напряжением отозвался хор, и я почувствовал в этом напряжении – напряжение воина, поднимающегося на битву и воздвизающего, неторопливо, но уверенно несокрушимое оружие – молитву христианскую.

ФЛАВИАН. ГЛАВА 9. ВСЕНОЩНАЯ

Встав с колен, я ощутил абсолютно новое, незнакомое, или, может быть даже, наоборот – давно забытое, чувство поразительной лёгкости. Словно у меня с плеч сняли, тяжёлый, давно носимый и потому привычно терпимый мешок с цементом. И внезапное исчезновение этой давящей тяжести, сделало вдруг очевидным то, что она – была, и то, что без неё – хорошо! Мне было хорошо, так хорошо, как в детстве, когда после особенно занудного последнего урока звенит звонок, и ты радостно срываешься с места, размахивая расстегнувшимся портфелем с рассыпающимися учебниками, и не замечая их стремительного разлетания по коридору, прорываешься сквозь орущую толпу таких же, освобождённых из школьного заключения, мальчишек и девчонок,

ФЛАВИАН. ГЛАВА 8. ИСПОВЕДЬ – ПРОДОЛЖЕНИЕ

– На, вот, Лёша! Водички вот выпей! Крещенская. Сейчас полегчает.
Очнувшись, я обнаружил себя сидящим на полу, прислонившимся к какому-то сундуку покрытому старым байковым одеяльцем. Ворот был расстёгнут, лицо и грудь мокрые.
– Что со мной было, отец Флавиан? Я был в обмороке?
– Отключился немного, нервы не выдержали, первая исповедь – серьёзное испытание. Можем прерваться.
– Нет, нет, нет! Всё, вспомнил! Продолжим, батюшка. Я грешен в убийстве пятерых собственных детей.

ФЛАВИАН. ГЛАВА 7. ИСПОВЕДЬ

Мы зашли в церковь. Входя, я подумал – интересно, испытаю ли я вновь то самое вчерашнее чувство присутствия Бога, которое столь неожиданно перевернуло намедни всю мою душу?
Остановившись в притворе я «прислушался» к своему сердцу… Да! Оно пришло! То же самое вчерашнее ощущение – Бог здесь, рядом со мной! Это чувство сегодня пришло не так остро и не так ярко, тише, мягче, интимнее как-то. Но это было оно, и тихая радость наполнила мою душу – Бог не оставил меня, Он опять со мной, Он любит меня!

ФЛАВИАН. ГЛАВА 6. ПАСТЫРЬ ДОБРЫЙ

Спать у меня не получилось. Едва задремав на пахучем сенном ложе, я вдруг проснулся. Сна – ни водном глазу, зато мысли – что цветное кино! И всё яркие такие, отчётливые…
Сперва Ирка вдруг вспомнилась, как мы с ней познакомились в сквере за институтом – стоит, плачет – зачётку потеряла с пятёрками, сама – хрупкая такая, с косой цвета свежеструганной липы, в береточке синенькой, мягкой такой, и тушь по щекам размазывает…
Прямо будто плачь её слышу, горький, сиротливый. Даже как-то сердце у меня вдруг заныло – как она там – в этой больнице?

ФЛАВИАН. ГЛАВА 5. МАТЬ СЕРАФИМА

– Алексей Витальевич!
Голос матушки Серафимы – строгий, и в то же время доброжелательный – вывел меня из задумчивости. Оказывается, я уже полтора часа просидел в резной беседочке в углу церковного сада.
– Еле нашла Вас. Батюшка срочно уехал в Горбуново, это в двенадцати верстах, причащать старушку умирающую. Велел напоить Вас чаем и просить дождаться, когда он вернётся.
– Спасибо. То есть, спаси Вас Господи – так, кажется, принято говорить?
– Так, так, Алексей Витальевич, так голубчик. Вы чайку любите с мятой, или «по-господски» с лимоном?
– А, почему «по-господски», матушка Серафима?

ФЛАВИАН. ГЛАВА 4. БОГ

-  Алексей! А у тебя мобильный с собой?
– В машине, в бардачке. Я его отключил. Не хочу ни с кем разговаривать пока я здесь у тебя.
– Тогда понятно. Мне Женя сейчас позвонила, а ей врач Иринин. Ира Женин телефон им дала, так как твой не отвечает. Плохи у неё дела. Обследования показали рак, возможно, с метастазами. Будут оперировать, но результат непредсказуем.
– Ну так я ж ей денег дал на операцию, что я ещё должен? Не сидеть же с ней в качестве сиделки? И вообще, я с ней разведён!
– Ну да, помню. Наверное и так, больше ничего не можешь, пока… Ну ладно. Пойдём, помоги мне паникадило к празднику почистить, а то я со своей тушей стремянку сломаю, а мать Серафима с неё не достаёт. Не сочтёшь за труд?
– Да ты что? С удовольствием! Справлюсь я с этим твоим кадилом?
– Паникадилом! Это люстра такая в главном приделе. Справишься. Зубной порошок на тряпочку и чисти – вся премудрость.
– Ну, тогда, пойдём!
И мы вошли в храм.

ФЛАВИАН. ( глава 3. Семен)

Пробуждение было похоже на сон. То есть, проснувшись, я подумал, что всё ещё сплю и, что таких прекрасных снов я, пожалуй, ещё и не видел.
Во-первых: я проснулся на ложе из свежего, необыкновенно нежного и душистого сена, благоухающего самыми невообразимыми ароматами недавно скошенных трав и полевых цветов. Я просто утопал в этих ароматах, которые, в сочетании с чистым деревенским воздухом, оказывали на меня воздействие близкое к опьяняющему.
Во-вторых: следующее, что мои, пробуждающиеся органы чувств уловили после всепроникающего аромата, была музыка. Ещё не открыв глаза, лёжа и ощущая, как с каждым вздохом из моих лёгких улетучиваются остатки смрадных миазмов именуемых городской атмосферой, я услышал музыку.
В городе, просыпаясь, я тоже слышал «музыку». Если только можно называть музыкой адскую какофонию «тяжёлого рока» состоящую из: непрекращающегося даже ночью, рёва гула машин за окном, лая несчастных из-за неестественной среды обитания, городских собак, которые давно уже стали для большинства своих городских хозяев теми самыми «ближними», которых эти хозяева возлюбили «как самих себя», а временами даже сильнее (но уж точно сильнее, чем окружающих людей).

ФЛАВИАН (продолжение) ГЛАВА 2. КАТЮША

Н-ск произвел на меня просто целительное впечатление. Словно неожиданно в кладовке находишь своего, любимого в детстве, старого плюшевого Мишку – удивление и радость, и наплыв трогательных воспоминаний.
Этот древнерусский городок с его одно-двухэтажными улочками, многими, чудом избежавшими большевистского динамита, древними церковками, доброжелательными жителями, чьи лица совершенно лишены каиновой печати московской «крутости» и жесткосердной обречённости, был трогателен и уютен. Мне, родившемуся и большую часть жизни проведшему в Сокольниках, он показался какой-то настоящей родиной, той, которая, очевидно, глубоко живет в сердце каждого русского человека.

Флавиан. Глава 1. Встреча

«Флавиан» — новая повесть протоиерея Александра Торика, Герой повести Алексей неожиданно встречается со свои бывшим однокурсником, а ныне иеромонахом Флавианом... Чем обернется эта мимолетная встреча, и как произойдет возвращение в Отчий дом ушедшего «на страну далече» Алексея, и рассказывает повесть-притча «Флавиан».

Аннотация

Приидите, поклонимся Цареви нашему Богу… – призывает за каждым богослужением Церковь Христова.
Казалось бы просто, только войди… Но путь у каждого свой. Об этом пути, проходящем иногда через скорби и болезни, всегда – через смиренную гордыню и отброшенную суетность, сопровождаемом многими чудесами, рассказывает книга протоиерея Александра Торика «Флавиан».


Пастырям добрым,
души свои полагающим за «овцы»,
с любовью посвящается

ГЛАВА 1. ВСТРЕЧА

Из размышлений – взять ли понравившиеся дорогие немецкие туфли или ограничиться, тоже неплохими, но подешевле – итальянскими, меня вывел, показавшийся знакомым, вежливый голос:
– Простите Христа ради, а ботиночков «прощай молодость» сорок шестого размера у вас нету?
Обернувшись, я увидел слоноподобного, не попа даже, а целого «попищу» в длинной черной одежде, перехваченной широким, особенным каким-то, потёртым кожаным поясом, поверх которой была надета не сходящаяся на необъятном пузе и потому расстёгнутая застиранная джинсовая куртка.